Нашествие Наполеона не только глубоко воздействовало на российское общество в целом, приведя к росту национального самосознания и вызвав небывалый патриотический подъём, но и отразилось на положении каждого конкретного человека.
Обращение к истории жизни отдельной личности позволяет не только проследить судьбу «маленького человека» в период войны 1812 года, но и определить поведенческие стереотипы людей, раскрыть особенности повседневной истории этой героической эпохи.
В этой связи несомненный интерес представляют события из жизни иностранца Ле Блана, который переехал в Россию за несколько лет до начала Отечественной войны 1812 г. и проживал в Москве, в доме статской советницы Анненковой. Приключения, а лучше сказать «злоключения», Ле Блана могут служить примером того, как война входила в жизнь простого человека и переворачивала его тихий мирок.
Начнём с того, что несколько лет назад в фондах Государственного архива Пензенской области мне попался датированный 5 ноября 1812 г. рапорт пензенского губернатора князя Г. С. Голицына Главнокомандующему в С.-Петербурге С. К. Вязмитинову. Губернатор сообщал, что в одной из партий военнопленных, следовавшей через Пензу из Нижнего Новгорода в Саратов, оказался иностранец Ле Блан, который долгое время жил в Москве и занимался обучением детей статской советницы Анненковой. Когда при приближении французов Анненкова покинула Москву, он «оставлен был в доме её при разных вещах, чтобы сохранить их. Но когда по занятию Москвы неприятелем, собрав все вещи г. Анненковой ехал с ними в деревню её, спасаясь от неприятеля, то настигшими его в дороге казаками, которые, не зная французского языка, сочтя его за человека подозрительного, ранили и привезли вместе с пленными в Тверь, а оттуда в числе их препровождён в Саратов чрез здешний город Пензу, где и оставлен единственно за болезнию». Г-жа Аннекова, имевшая деревни в Пензенской губернии, узнав об этом, просила губернатора, чтобы «того Леблана для бытию у неё по-прежнему отдать ей на поручительство».1
История эта показалась весьма любопытной, однако тогда даже и не предполагалось, что с течением времени она может обрасти новыми подробностями. Во-первых, статская советница Анненкова, о которой идёт речь в рапорте князя Г. С. Голицына, оказалась не кем иным, как матерью будущего декабриста, поручика Кавалергардского полка И. А. Анненкова — Анной Ивановной (урожд. Якобий).2 Во-вторых, по какой-то случайности Ле Блан оказался в одной партии военнопленных вместе с врачом 1-го класса польского 10-го гусарского полка С. Б. Пешке, который оставил об этом периоде своей жизни весьма подробные воспоминания и описал своё знакомство с Ле Бланом.3
Знакомство С. Б. Пешке с Ле Бланом произошло в Твери, куда оба были доставлены после своего пленения. О первой встрече с ним С. Б. Пешке писал так: «Наша группа пленных неожиданно выросла на несколько сот человек. Это была толпа, состоящая из людей разных национальностей, над которыми распростёр свои крылья императорский орёл. Все они были взяты в Москве. Среди этой толпы несчастных выделялась заслуживающая доверия персона, одетая в штатское. Это был некто Ле Блан, которого подозревали в том, что он был французским шпионом в Москве. Меня он уверял в своей невиновности, рассказывал, что родом из Женевы, что уже несколько лет жил в Москве, занимался живописью, пользовался поддержкой генеральши Анненковой. Дальше он рассказывал, что генеральша весьма спешно выехала из Москвы в то самое время, когда его не было дома. Именно поэтому он и оказался один в её дворце. Бедная эта заблудшая овца вызывала жалость, голова и тело его были синими, выглядел, как снятый с креста. Его заверения будили во мне подозрения, но, взвесив то обстоятельство, что он был товарищем моим по несчастью, я попросил русского генерала Бенкендорфа и полковника Сакена, которые осуществляли надзор за всей нашей общностью пленных, чтобы мне разрешили взять этого Ле Блана в свою повозку. Разрешение было получено».4
Вскоре пленные, собравшиеся в Твери, были направлены на жительство в Саратовскую губернию. Партия военнопленных состояла из 230 человек. В неё входили 2 польских обер-офицера (Рёдер и Малинский), доктор Пешке, 226 «нижних чинов» и Ле Блан, который по документам значился «шляхтичем». Как сообщал С. Б. Пешке, во время движения вглубь страны польские офицеры организовали артель для взаимопомощи, куда вкладывали часть выдаваемых им во время плена денег.
В артель включили и Ле Блана. «По получению этих денег, которыми должны были покрываться все наши потребности, — писал С. Б. Пешке, — я устроил в нашем кружке, в который, кроме меня, входили Редер и Малинский, общую кассу. Каждый из нас вкладывал в неё ежедневно по 25 копеек, а бедняга Ле Блан стал нашим счетоводом, хотя мы и избавили его от необходимости делать взносы, поскольку он, как простой солдат, получал ежедневно только 15 копеек, да и те отдавал сержанту, чтобы с ним лучше обходились. Каждый день мы могли тратить по 75 копеек, а то, что после этих трат оставалось, переходило в другую кассу, которую мы назвали кассой бережливости. Её опекал Редер. В конце месяца мы подсчитывали наши сбережения и превращали их в ремонт или пополнение нашего белья и одежды. Понятно, что Ле Блан из этой кассы ничего не получал».5
Далее С. Б. Пешке сообщал, что «Ле Блан должен был идти по дороге пешком, вместе с рядовыми, но наши просьбы и заступничество побудили сержанта разрешить ему сидеть в наших кибитках. Это так обрадовало легкомысленного француза, что с той поры он постоянно забавлял нас своим пением. На мою повозку он садился не слишком охотно, предпочитал ехать вместе с Редером, а лучше всего — с Малинским. Я был для него слишком серьёзным. Между ним и Малинским вскоре завязались очень дружеские, тесные взаимоотношения. Я знал о том, что Ле Блан имел при себе много драгоценностей, зашитых в подкладке одежды. Я обратил внимание Редера на столь большую дружбу Ле Блана с Малинским, но кто же мог предвидеть, что они втайне затевали какие-то козни».6
Когда партия военнопленных пришла в небольшой уездный городок Тверской губернии Кашин, где проходила многолюдная ярмарка, Ле Блан и Малинский совершили побег. «Побег, разумеется, не мог быть удачным, — писал С. Б. Пешке. — Людей на ярмарке было собрано много, в погоню за беглецами пустились во все стороны пешком, на лошадях и в повозках. Вскоре обоих, побитых и заляпанных грязью, привели обратно в городок. Ле Блан получил на рынке сто розог, у Малинского в виде наказания отобрали офицерские эполеты. Само происшествие записали в списке пленных. После случившегося я потерял доверие к Ле Блану и не позволял ему больше ехать в своей кибитке. Когда мы покидали городок, по приказу городничего Ле Блан должен был идти пешком, связанный. С этого момента сержант всегда бдительно смотрел за ним, а я освободил его от обязанностей счетовода и сам делал наши расчеты. С той поры ему уже не хотелось петь песни».7
В Нижнем Новгороде Ле Блан получил разрешение начальника конвоя в сопровождении солдата отправиться на рыночную площадь. «Вернулся он обрадованный в высшей степени, — писал
С. Б. Пешке, — так как узнал, что его генеральша недавно проезжала через этот город, направляясь в Пензу. Сразу исчезло жалостливое состояние, начал он, как когда-то, прыгать и петь песни. С того момента он уже совсем не хотел ехать, наоборот, бежал перед всеми нами, что-то выкрикивая и подскакивая, как шальной. Это забавляло моих больных. Даже чопорный капитан [начальник конвоя штабс-капитан Нижегородского гарнизонного батальона Савинич. — С. Б.] смеялся над ним до упаду».8
В Арзамасе «Ле Блан встретился, наконец, со своей генеральшей Анненковой. Я думал, что пострадал он из-за своих чувств. Если бы генеральша была молодой особой — это и было бы объяснением его поведения. Но я увидел даму в летах, серьёзную, вызывающую уважение и выражающую сочувствие к нам. Однако в этот момент она ничем ему не помогла, и он должен был идти с нами до самой Пензы».9
Партия военнопленных прибыла в Пензу 30 октября 1812 г.10 Здесь, как отмечал С. Б. Пешке, «бывший наш товарищ Ле Блан снова получил свободу и так ошалел от радости, что я всерьёз думал, не тронулся ли он умом и предостерегал других. Он целовал и обнимал всех, даже кошку в нашем доме, пел нам революционные французские песни; просто сумасшедший. В несчастье он впадал в отчаянье, когда оказывался в более счастливой ситуации — шалел от радости. Самого себя он ставил необычайно высоко, и об этом он не забывал никогда. Генеральша была для него каким-то божеством. Не раз говаривал нам, что царь Александр наверняка узнает о его несчастии. Я ему говорил, что за розги, полученные им за побег, его должны сделать капельмейстером, певцом или, по крайней мере, придворным шутом в Петербурге».11
Однако прошло ещё долгих два месяца, прежде чем Ле Блан получил свободу. 14 января 1813 г. в Пензе был получен ответ Главнокомандующего в С.-Петербурге на рапорт пензенского губернатора: С. К. Вязмитинов предписал князю Г. С. Голицыну разрешить оставить швейцарца Ле Блана у г-жи Анненковой, дав ему билет для проезда в Нижегородскую губернию.12
На этом следы Ле Блана теряются. Возможно, он и после окончания войны ещё некоторое время оставался у статской советницы Анненковой, а может быть, уехал обратно в Швейцарию. Об этом, к сожалению, ничего не известно.
Сергей Владиславович Белоусов, заведующий кафедрой всеобщей истории, историографии и археологии Пензенского государственного педагогического университета им. В. Г. Белинского, доктор исторических наук, доцент
1 Государственный архив Пензенской области (далее ГАПО). — Ф. 5. — Оп. 1. — Д. 440. — Л.512-512об.
2 Анненкова Анна Ивановна (ум. в 1842 г.), дочь иркутского генерал-губернатора И. В. Якобия; жена статского советника Александра Никаноровича Анненкова (ум. в 1803 г.), являвшегося советником Нижегородской гражданской палаты; имела обширные имения в Нижегородской, Пензенской и Симбирской губерниях. Кроме сына Ивана (будущего декабриста) она имела сына Григория, убитого в 1824 г. на дуэли, и дочь Марию. Француженка Полина Гёбль, последовавшая за декабристом И. Анненковым в добровольное изгнание в Сибирь и ставшая его женой, весьма критически отзывалась об Анне Ивановне Анненковой: «…мать его была известна как женщина в высшей степени надменная, гордая и совершенно бессердечная. Вся Москва знала Анну Ивановну Анненкову, окружённую постоянно необыкновенною, несказанною пышностью, так что её прозвали “Королева Голконды”» (Анненкова П. Воспоминания. — М.: Захаров, 2003).
3 Peszke S. Urzednik zdrowia klasy I-ej wojska polskiego. Mój pobyt w niewoli rosyiskiej w r. 1812. — Warszawa. 1913.
4 Peszke S. Mój pobyt w niewoli rosyiskiej w r. 1812. … P. 17–18.
5 Peszke S. Op.cit. P. 20.
6 Peszke S. Op.cit. P. 21.
7 Ibid.
8 Peszke S. Op.cit. P. 32–33.
9 Peszke S. Op.cit. P. 33.
10 ГАПО. — Ф. 5. — Оп. 1. — Д. 440. — Л. 494об; Ф. 60. — Оп. 1. — Д. 406. — Л. 382.
11 Peszke S. Mój pobyt w niewoli rosyiskiej w r. 1812. … P. 35.
12 ГАПО. — Ф. 5. — Оп. 1. — Д. 480. — Л. 64об-65.