Несвоевременные мысли над страницам книги Ю. В. Манна «Память — счастье, как и память-боль…»
Свою книгу «Диалектика художественного образа» (1987) Ю. В. Манн завершил статьей «Профессия: литературовед», где много и подробно говорил об «обязанности помнить», которая, на его взгляд, «вменена» учёному-литературоведу самой наукой: «Что же касается функции памяти, то она в определённой мере как бы изымается из лона самой науки и возлагается на нас с вами, представителей филологических знаний. Таким образом, объективная функция входит в субъективную сферу»1. Много лет спустя эти слова обернулись книгой «”Память-счастье, как и память-боль”. Воспоминая, документы, письма»2, весомым словом памяти о друзьях и коллегах, о корреспондентах, с кем учёный состоял в многолетней переписке, о жене…
В нулевые годы вдруг показалось, что золотое время публикаций воспоминаний и переписки уже позади, что о «жизни» гуманитаристики в ХХ веке написано и опубликовано почти все, что даже «инобытие… профессиональных навыков и интересов» (с. 467) филологов нашло своё воплощение в романе «Ложится мгла на старые ступени», романе, во многом открывшем городу и миру прошедший ХХ век. Памяти его автора Ю. В. Манн посвящает своё слово «Александр Чудаков: филолог милостию Божией». Это именно слово, произнесённое вослед ушедшему из жизни коллеги, которого Ю. В. Манн ценил прежде всего за преданность своему, за «высокий» градус научности всего созданного: «…в критериях научности он был бескомпромиссен. Рядом с ним чувствовалось как-то спокойнее. Когда он принимал участие в заседаниях, я почти физически ощущал повышение научного уровня обсуждений» (с. 467). Думается, неслучайно, что именно это слово об А. П. Чудакове помещено практически в завершении сборника: в нём, как нам представляется, своеобразный критерий отбора персоналий и корреспондентов — высочайшая компетентность в избранной области деятельности, ответственность, гражданская и научная, за написанное и произнесенное слово.
Когда читаешь воспоминания Ю. В. Манна, вдруг понимаешь, что они — как это ни парадоксально — не только и не столько о том, что было с обществом, с образованием, с наукой, сколько о том, что есть. Учёный остаётся учёным даже в своих мемуарах: его острый взгляд и пытливый ум (и это не красивые слова и не комплимент в адрес автора, а просто-напросто констатация всем очевидно факта) фокусирует внимание на главном, выделяя это главное в людях, событиях, разговорах, и предлагает (никогда не навязывает!) читателю сделать свои выводы. Безусловно, каждый увидит в книге свои достоинства, но, уверена, все отметят её документальный характер и при этом «авторский взгляд» на происходившее, стремление автора дать весомую и достойную оценку самым разным событиям «литературной — и не только литературной — жизни» — именно такой подзаголовок выбран Ю. В. Манном для первой части книги «В пятидесятые годы, раньше и позже».
Уже самим названием автор воспоминаний «сбивает» хронологию: ему важно показать, как в атмосфере советской идеологии, у «которой было свойство усыплять, одурманивать сознание действительно благородными идеалами всеобщего братства и справедливости» (с. 41) формировалось и жило (и живёт) его поколение.
«Гражданин должен умереть за отечество, но лгать за него он не обязан» (с. 46) — эти слова, услышанные автором на панихиде Эренбурга, можно поставить эпиграфом к тем главкам, где рассказывается о событиях периода «борьбы с космополитизмом», а также о людях, у которых «поехала крыша…. в известном направлении» (с. 49) (главка «Осеннее обострение»), ибо, как с горечью отмечает учёный, «ведь у нас “уменье лгать за отечество” считается неотъемлемой чертой патриотизма» (с. 46). А какие «несвоевременные мысли» возникают сегодня, когда читаешь, например, фрагмент, в котором рассказано о диалоге с Савелием Ямщиковым, предлагающим издать к юбилею Николая Васильевича Гоголя «Тараса Бульбу» тиражом в 150 млн экземпляров, «чтобы каждый россиянин знал, что надо делать» (с. 49)!
Безусловно, события «не только литературной» жизни будут интересны всем читателям мемуаров, потому что это взгляд на историю частного человека, но не обывателя, а гражданина. Мы же остановимся на том, что в воспоминаниях может быть интересно искушённому профессиональному читателю, который попадает под удивительное обаяние автора, ведь последнему и нужно-то, чтобы покорить собеседника (а к своему читателю известный учёный относится именно как к собеседнику), «минут этак двадцать пять поговорить» (с. 17) с ним … о любимой науке.
«Замечательное преимущество филолога (а может быть, и вообще гуманитария) перед другими специалистами: он может оставаться исследователем и в своих самых популярных работах» (с. 452). Позволю себе небольшое лирическое отступление. Мое знакомство с исследованиями Ю. В. Манна на рубеже 70−80-х годов прошлого века, как и у всякого студента-филолога, началось ещё в институте. Принадлежавшая его перу «Поэтика Гоголя» была чрезвычайно неожиданна среди достаточно привычного (по персоналиям и концепциям) списка монографий, предложенных для изучения студентам-второкурсникам. Читая её, я не раз вспоминала хрестоматийные слова Толстого о том, что «…для критики искусства нужны люди, которые бы показывали бессмыслицу отыскивания мыслей в художественном произведении и постоянно руководили бы читателей в том бесконечном лабиринте сцеплений, в котором и состоит сущность искусства, и к тем законам, которые служат основанием этих сцеплений»3. Замечу в скобках, что именно таким автором Ю. В. Манн остаётся и своих воспоминаниях. А потом была школа и огромное желание, чтобы восьмиклассники, у которых я преподавала литературу, прочли «Мёртвые души» Гоголя. И помогла мне в этом опять же небольшая книжка Ю. В. Манна «Смелость изобретения», с молчаливого согласия библиотекарши «зачитанная» мной. Она с тех пор и стоит на моей книжной полке, вся в бесконечных закладках и пометках. Чем же она привлекла меня? И, как выяснилось при чтении мемуаров, не только меня? Неожиданностью вопросов. «Что же до “Смелости изобретения”, то в ней самое дорогое — смелость изобретения — эти десять вопросов, таких вопиюще неожиданных и таких всеобъемлющих» (из письма В. И. Порудоминского, с. 355), «Я, признаться, не думал, что Вы можете так увлекательно беседовать с детской аудиторией. То, что по сути своей должно быть адресовано взрослым (и притом умным взрослым), у Вас здорово переадресовано» (из письма Ю. З. Яновского, с. 181), «Ваш подход к созданию занимательных книг по литературоведению мне ближе андрониковского <…> ваша книга приучает понимать литературу» (из письма Д. С. Лихачёва, с. 470). Мы привели эти отзывы со страниц книги, чтобы подчеркнуть ещё раз: высокая академическая наука ХХ века никогда не чуралась вопросов «детского литературоведения» (с. 341), не смотрела на школу со спесивым всезнайством — эта мысль отчётливо звучит во всех разделах воспоминаний, ведь их автор отчетливо понимает: «Изменилось положение учёного-литературоведа в системе наук и в научном климате, в самом научном ориентировании»4, исследователь не может быть замкнут только в своей среде.
«Научному климату», научной среде, в которой Ю. В. Манн складывался и формировался как ученый, определяя в первую очередь область своих (а не начальственных!) научных интересов, посвящены, пожалуй, все разделы «Воспоминаний». Студенческие и непростые аспирантские годы, работа в школе (не она ли позже «заставила» взяться за «Смелость изобретения»), потом в Доме детской книги, сотрудничество с «Новым миром» и «Вопросами литературы», наконец ИМЛИ и РГГУ — это и есть для автора настоящая память-счастье (ведь занимался любимым делом: «Я знаю, какая радость настоящая работа и может быть, единственное прочное удовлетворение…» (из письма С. Г. Бочарова) (с. 274) и память-боль: как много сил, времени и нервов уходило на получение официальных бумаг и разрешений поехать по приглашению в научную командировку, на собственную защиту докторской, хотя авторитет в науке был уже несомнен! В этих очерках «литературоведческих» нравов, как и во втором разделе «Эпистолярные циклы», отчётливо прослеживается внимание к двум проблемам: проблемам присуждения учёных степеней и проблемам формирования региональных научных центров.
«…смешно все-таки устроена у нас система присуждения учёных степеней и званий» (с. 140) — однако рассказ Ю. В. Манна о том, как он вынужден был защищаться не в «родном» ИМЛИ, а в Ленинграде, о судьбе тяжело больного украинского литературоведа Юрия Яновского, которому так и не дали защитить докторскую диссертацию — это смех сквозь слёзы. Знал ли автор, когда сдавал книгу в печать, что ситуация с присуждением научных степеней в начале десятых годов ХХI века станет не просто смешной — невозможной?! Наверное, не знал, как и не знал, что не пройдёт и пяти лет после выхода книги в свет, когда всё до сих пор происходившее в науке и высшем образовании покажется, как говорится «цветочками».
И каким весомым аргументом в защиту вузовской лекции и преподавательской профессии звучат его слова: «Дело в том, что статус литературоведческих дисциплин и характер обучения сейчас заметно меняется <…>. Резко сокращается количество аудиторных часов, лекции сводятся к перечислению и провозглашению установочных тезисов <…>. За «новыми технологиями» и рациональными методиками мы теряем самое ценное — престиж университетской лекции и личность профессора [выделено мной — Е. Р.]. Ведь такие лекции предназначены вовсе не только для сообщения сведений — для этой цели достаточно было бы пособий и справочников. На самом деле лекция — это школа мысли, научного почерка, демонстрируемых максимально наглядно и открыто. И ещё школа любви к своему предмету, если хотите, школа энтузиазма, воодушевления, счастья, которые этот предмет вызывает» (c. 134−135). И в подтверждение сказанному учёный приводит два блистательных примера: первый — из своих научных штудий: зарисовку
И. А. Гончарова о лекции Н. И. Надеждина. Второй — из собственного студенческого опыта: «В бытность студентом филфака МГУ мне довелось застать Леонида Ефимовича Пинского до его ареста и слушать прочитанный им курс западноевропейской литературы эпохи Возрождения. Представьте себе: в небольшой аудитории человек на 30 расхаживает вдоль доски от двери до окна и обратно, невысокий человек и, не прибегая ни к каким ораторским приёмам, даже не повышая голоса, почти с домашней интонацией читает свой предмет. Нет, читает — не то слово: он то делает паузу в поисках нужного слова, то поправляет сам себя, то возвращается к уже высказанной фразе, чтобы её проверить и уточнить. Пинский думает, думает на глазах у всех, и этот процесс завораживает сильнее, чем любые заранее заготовленные или счастливо найденные эффекты» (с. 135).
Начав разговор о том, что такое настоящая вузовская лекция, автор вполне логично выходит на более сложную проблему, связанную со статусом гуманитарной науки в современных условиях, пишет о положении, статусе литературы в современной школе. А затем, как будто «к слову», обращает внимание читателей на ещё одну очень важную проблему, связанную с терминосистемой современной литературоведческой науки, её категориальным аппаратом, и предлагает обсудить её на страницах журнала «Вопросы литературы», чтобы в процессе дискуссий выяснить, «несут ли в себе такие наводнившие сегодняшние книги и статьи слова, как концепт, дискурс, интенция и т.д. новые смыслы, или это только переименования давно известных понятий» (с. 135). Этим (точнее пожеланием к журналу «Вопросы литературы» «устоять» в современных социокультурных условиях, продолжать быть и дальше) пассажем заканчивается первый раздел книги воспоминаний.
Второй же «Эпистолярные циклы», куда вошла переписка с Татьяной Усакиной, Юрием Яновским и Борисом Корманом, — это, на наш взгляд, заявка на новое научное исследование, заявка, которая обозначена, но отчётливо не сформулирована самим автором; Ю. В. Манн словно дарит её своим молодым коллегам.
«…почти не изучена проблема развития региональных центров филологии и литературоведения» (с. 140). Удивительно, но в книге воспоминаний сделана и первая попытка такого «изучения»: автор выбрал из своего домашнего архива и «предъявил» читателю три подборки писем, в которые содержатся бесценные свидетельства о складывании и развитии научных школ в Саратове и Ижевске, у истоков которых стояли известные отечественные литературоведы. И безусловная заслуга Ю. В. Манна — привлечение внимания профессионального сообщества к личности и исследованиям Татьяны Ивановны Усакиной, имя которой, как оказалось, незаслуженно забыто. А ведь зачастую в отрыве от столиц, погружённые в пучину дел («А тут ещё лекции целым косяком, не считая семинаров и унылой толпы дипломников с самыми грустными и невежественными физиономиями: надо им все придумывать, от темы до плана» (с. 149)) эти учёные много и плодотворно работали, не ценимые — а зачатую гонимые — менее талантливыми, но завистливыми коллегами. А вот и авторский «приговор»: «Пока же — спокойствие и презрение нечестивцам» (с. 226). В будущем — серьёзное исследование того, что они (и не только они) сделали для отечественной филологии.
Третий раздел «Выборка из писем» — самый объёмный. Письма нескольких десятков респондентов, среди которых — имена далеко не всем известные, автором книги тщательно отобранные. И хотя нигде нет ни слова о критериях отбора, они очевидны: в центре внимания — проблемы литературоведческой науки: выход новых книг и статей, научные дискуссии и конференции. Однако «письма пишут разные»: какие-то (и это очевидно) полемичны, как например, письмо Эм. Казакевича: «Ведь, строго говоря, «детской литературы» никогда не было, нет её и сейчас. Есть разные по качеству писатели, пишущие для детей, для взрослых или для детей и взрослых вместе. Писатели, пишущие только для детей, интересные только детям, − плохие писатели» (из письма Эм. Казакевича, с. 232). Есть письма-воспоминания, как например, письмо Н. Н. Рубинштейн о Дине Клементьевне Мотольской, есть откровенно фарсовые, как письма-просьбы прислать книги с автографами в библиотеку кредитно-финансового техникума или библиотеку Нурекской ГЭС, есть письма зарубежных коллег, радующихся «восстановлению связей» и возможностям личного общения на форумах, конференциях, симпозиумах. Именно обилие этих писем свидетельствует о насыщенной научной жизни их адресата, его научных и человеческих связях.
Самый скорбный и светлый раздел книги — заключительный «Персоналии. In memorium»: слова в память У. Фохта, А. Когана, Е. Эткинда, З. Паперного, Г. Белой, А. Чудакова, Д. С. Лихачёва. Память-счастье, счастье дружбы и человеческого общения с этими людьми, и память-боль, боль от их потери, от их безвременного ухода: «Не говори с тоскою: их нет, но с благодарностию: были!» Автору «надо успеть сказать» (с. 468), что эти люди значили в науке.
В его жизни. И Юрию Владимировичу Манну это удалось, как всегда, блистательно. Эти страницы — самые пронзительные во всей книге воспоминаний. Книге, законченной мощным аккордом, скорбным и светлым, поистине музыкальным словом, словом, сказанном о своей покойной жене, словом, где счастье и боль оказались слиты воедино предельно обнажены, наполнены поистине пушкинской светлой печалью.
Наверное, на этой ноте и нужно было остановить (не закончить, а именно остановить!) поток своих «несвоевременных мыслей», но мысль потому и мысль, что прервать её трудно, подчас невозможно. Тем более в соответствии с жанром (статья задумывалась как рецензия на книгу, но получилась как свободное размышление над ней) «надо же к чему-то придраться» (с. 352). Думается, что «придраться» в какой-то мере надо к работе редактора: все-таки книга нуждается в более развёрнутых и последовательных комментариях и примечаниях, особенно её третья часть. Ведь именно их отсутствие невольно ограничивает круг читателей: описываемые события, названные факты, упоминаемые имена зачастую известны лишь небольшому кругу посвящённых. Хотелось бы, чтобы во втором издании воспоминаний Юрия Владимировича Манна эта досадная оплошность была исправлена.
Елена Станиславовна Романичева, профессор кафедры русской новейшей литературы и читательских практик Института гуманитарных наук, ГБОУ ВПО «Московский городской педагогический университет», заслуженный учитель РФ, кандидат педагогических наук, доцент
Примечания:
1 Манн Ю. В. Профессия: литературовед /
Ю. В. Манн // Манн Ю. В. Диалектика художественного образа. — М.: Советский писатель, 1987. — С. 313.
2 Манн Ю. В. «Память-счастье, как и память-боль…»: Воспоминания, документы, письма /
Ю. В. Манн. — М.: РГГУ, 2011. — 491 с. Далее цитаты даются по этому изданию с указанием страницы в скобках.
3 Толстой Л. Н. Письма. 296. Н. Н. Страхову. 1876 г. Апреля 23 и 26. Ясная Поляна Л. Н. Толстой // Русская виртуальная библиотека [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.rvb.ru/tolstoy/01text/vol_17_18/vol_18/0656.htm
4 Манн Ю. В. Профессия: литературовед. — М.: Советский писатель, 1987. — С. 313.