Создание Императорской публичной библиотеки стало одним из звеньев политики Екатерины II по развитию культуры, науки и образования и изменило отношение к библиотекам как среди элиты, так и в более широких общественных кругах.
Сегодня с определёнными оговорками принято считать датой основания названной библиотеки 1795 год. В ходе очередной войны с Польшей в северную столицу прибывает военный трофей — библиотека графов Залуских. Это обширное книжное собрание с 1775 г. фактически являлось главной государственной библиотекой Польши. Правительство Екатерины II решает положить её фонд в основу формировавшейся общедоступной Императорской библиотеки в Петербурге.1
Не без участия самой императрицы было принято решение о сооружении особого здания для Библиотеки. Талантливому русскому зодчему Е. Т. Соколову поручили подготовку архитектурного проекта. Его утвердили в конце 1795 г. на самом высоком уровне. Проявленное при этом «высочайшее внимание» к нуждам библиотеки явилось одним из звеньев общей екатерининской политики развития культуры, науки и образования в стране — политики, изменявшей отношение к библиотекам как среди элиты, так и в более широких общественных кругах.
Однако кончина Екатерины Великой чуть не поставила под вопрос саму будущность библиотеки и её фонда. После вступления на престол Павла I (ноябрь 1796 г.) Императорская публичка перешла в ведение французского эмигранта графа Шуазеля-Гуффье. В июне 1798 г. он подал доклад о непригодности сооружаемого для библиотеки здания и предложил план его перестройки. В ответ последовало распоряжение Павла: запросить президента Академии наук барона Николаи о возможности включения фонда Императорской публичной библиотеки в состав БАН.
Барон Николаи и граф Шуазель против этого не возражали. 23 августа 1798 г. Павел I повторил своё распоряжение, что ускорило соответствующие работы. Общедоступная Императорская библиотека могла исчезнуть, так и не открывшись.
В сентябре 1798 г. на имя Шуазеля-Гуффье поступил ещё один высочайший рескрипт, по которому библиотечная коллекция разбивалась на отдельные части, передаваемые разным профильным ведомствам. Современники отмечали, что в ходе перманентной реорганизации оказалось расхищено множество книг, принадлежавших библиотеке.
Императорскую публичную библиотеку спасли перемены, связанные с «человеческим фактором». В самом начале 1800 г. граф Шуазель ушёл в отставку, а на его место вступил А. С. Строганов (1733–1811). За ним давно закрепилась репутация большого знатока и покровителя культуры и искусств. Любопытно, что ещё в 1766 г. он был одним из авторов «Плана [создания] Публичной Российской библиотеки в Санкт-Петербурге».
Вступив в должность, А. С. Строганов занял твёрдую и аргументированную позицию, положившую конец всяким посягательствам на книжные сокровища библиотеки. Уже в первом его приказе была сформулирована важнейшая цель — в непродолжительный срок открыть библиотеку «для публичного употребления».
Помощником, а лучше сказать, соратником А. С. Строганова стал выдающийся организатор и управленец А. Н. Оленин (1763–1843), с чьим именем связано превращение Библиотеки в уникальное учреждение, которое уместно назвать гордостью Земли русской.
Создание Библиотеки в общественном сознании оказалось тесно связано с Отечественной войной 1812 г., одним из самых героических событий дореволюционной истории России. В связи с угрозой нашествия «двунадесяти языков» открытие Библиотеки несколько раз откладывалось. Вначале предположительно с 1810 на 1812, а потом и на 1814 год.
Когда «Великая армия» объединённой Европы летом 1812 г. продвинулась вглубь нашей страны, было принято решение об эвакуации особо ценных книг и рукописей из фонда Публички. Спасение успешно осуществила группа сотрудников библиотеки. Важную роль сыграл В. С. Сопиков. В 1813 г. в одном из писем к В. Ф. Калайдовичу он вспоминал: «В сентябре прошлого года я возил на судне лучшую часть Императорской библиотеки в Олонецкую губернию и до половины декабря жил с нею в деревне Устланке, на реке Свири. Дело мне порученное, исполнил как должно».2
Всего было эвакуировано 189 ящиков. В декабре успешно прошла реэвакуация. 1813-й год ушёл на полную подготовку возвращенных коллекций к предоставлению читателям. И 2 (14) января 1814 г. Императорская библиотека, наконец, распахнула свои двери для публики.
Подчеркнём, что её руководители, прежде всего директор А. Н. Оленин и заведующий Русским отделением И. А. Крылов, сами будучи горячими патриотами, естественным образом использовали колоссальный патриотический подъём, охвативший всю Россию, во благо Библиотеки. Они проявили глубокое видение перспективы, развивая Библиотеку именно как главный отечественный библиотечный центр. Такой подход постепенно был признан властями и образованным обществом как справедливый и даже единственно верный.
В 1810 г. правительство предоставило Библиотеке право на получение обязательного экземпляра всех произведений печати, выходящих в пределах Российской империи. Это сразу повысило статус Императорской публички, ведь ранее право обязательного экземпляра имела только лишь Библиотека Академии наук. В 1828 г. в одном из пунктов общероссийского Свода законов утверждалось основное почетнейшее назначение Императорской публичной библиотеки — быть хранилищем всей русской печатной продукции. И сама Библиотека, и вся её деятельность должны были соответствовать подобному статусу.
Действительно, Императорской публичной библиотеке удалось выйти на высший для своего времени уровень. Не буду приводить статистику заметного роста числа читателей, величины фонда и т. п. Эти цифры опубликованы. Обращу внимание на иные, но весьма показательные факты.
Спустя примерно три десятилетия со времени открытия Библиотеки, когда её известность стала общероссийской, большой размах получили добровольные пожертвования книг в её пользу. Как вспоминал видный библиотечный деятель В. В. Стасов: «Со всех сторон сыпались приношения книгами, рукописями, гравюрами, всякими типографскими редкостями и драгоценностями. Все наперерыв старались отыскать у себя в старых шкапах, в забытых углах, здесь или в провинции, что-нибудь такое, что можно было подарить Библиотеке, прибавить к её всё более и более разраставшимся коллекциям».3
Среди многочисленных дарителей были представители разных слоёв и профессий. К примеру, посильную помощь библиотеке оказали учёные с мировым именем: хирург Н. И. Пирогов, математик М. В. Остроградский, астроном В. Я. Струве, писатель и филолог В. И. Даль, историки Н. И. Костомаров, М. С. Куторга, М. П. Погодин, писатели и критики С. П. Шевырев, П. А. Плетнев, А. В. Никитенко и др.
Вместе с тем в списках дарителей встречаются совершенно неизвестные имена мелких чиновников, разночинной интеллигенции, мещан. Поток даров стал настолько масштабен, что Сенат в 1855 г. разрешил бесплатно пересылать по почте письма, пакеты и посылки, адресованные Императорской публичной библиотеке, с целью облегчить положение «невысоких чином и званием» дарителей.4
Особенностью 1850-х гг. было и то, что многочисленные книжные приношения поступали в библиотеку «не только из краёв России, но, можно сказать, и из всех концов образованного мира».5 Среди зарубежных дарителей оказались учёные и литераторы, библиографы и библиотекари, издатели и книгопродавцы. Можно назвать такие известные имена как славист
Ф. Миклошич, учёный В. Караджич, историк и филолог П. Шафарик, переводчик К. Винаржицкий, библиотекарь
А. Вртятко, профессор Львовского университета Я. Ф. Головацкий, профессор анатомии Пенсильванского университета Дж. Лейди, директор Морской обсерватории США М. Мори, член Парижской академии наук Г. Добре, профессор Гейдельбергского университета Бэр и многие другие. Петербургская публичная библиотека начала восприниматься как центр русской культуры, как её полномочный представитель в мире.
Способствуя развитию этого благотворения, тогдашний директор Императорской публички барон М. А. Корф, пользуясь доверительными отношениями с Николаем I, добился высочайшего утверждения «Дополнительного положения об Императорской Публичной библиотеке и Румянцевском музеуме». Оно улучшало материальное положение Библиотеки. Помимо того, устанавливался институт почётных членов и почётных корреспондентов библиотеки. Присвоение этих титулов должно было морально стимулировать растущее меценатство. Данный опыт не мешало бы приспособить к реалиям XXI века и использовать современным крупным библиотекам.
Всего в 1850-е годы в дар Императорской библиотеке оказалось принесено около 90 тысяч книг и периодических изданий, то есть примерно в тридцать раз больше, чем за всю первую половину XIX в. Этот источник в количественном отношении оттеснил на задний план не только покупку литературы, но и обязательный экземпляр. Круг дарителей за 10 лет вырос в сравнении со всей первой половиной столетия в восемь раз! И в дальнейшем меценатские тенденции продолжились.
В отчасти стихийном процессе жертвования книг в пользу главной библиотеки страны, на наш взгляд, проявилось новое отношение лучших представителей разных сословий к библиотечному делу. Особо подчеркнём невиданный ранее массовый и активный характер процесса. Люди не только думали и говорили о значимости Библиотеки, но и предпринимали инициативные личные действия для её развития.
Это, кстати, подтверждается структурой бюджета Императорской публички. Немалая его доля состояла из всесословных денежных пожертвований. Добровольные взносы в 1851–1861 гг. принесли Императорской библиотеке доход свыше 64 тыс. рублей. Всего же из различных источников библиотека в эти годы получила 800 тыс. рублей инвестиций! Эта сумма позволяла успешно решать многие проблемы.
«Служить пользе и интеллектуальному возвышению всех»
Ещё одним показательным явлением стала общедоступность Императорской библиотеки. Так, в 1860-е гг. в Петербурге функционировало около 20 открытых для публики библиотек и кабинетов для чтения. Но пользоваться ими можно было лишь за определённую плату, что затрудняло доступ малообеспеченным слоям. Императорская библиотека — «единственное место, обладающее богатыми материалами для чтения и научных занятий и предоставляющее возможность пользоваться этими богатствами бесплатно каждому».6
Ведущие сотрудники ратовали за максимальную доступность библиотеки. Так, В. В. Стасов неоднократно подчёркивал общедоступность Публички как основную и непременную черту её существования. «В других европейских странах публичные библиотеки в большинстве случаев служат учёным и специалистам; у нас роль публичной библиотеки несравненно обширнее: она призвана служить пользе и интеллектуальному возвышению всех; в её читальную залу имеют право являться не одни только немногие, осторожно и опасливо рекомендованные личности, но всякий, кто только может, в каком бы то ни было отношении, нуждаться в сокровищах и помощи Библиотеки».7
Ему вторил В. И. Собольщиков: «лицо являющееся в библиотеку нашу, какого бы звания оно ни было, не встречает никаких формальностей, обыкновенно вовсе излишних и только отнимающих время». Он отмечал более свободные правила пользования Императорской публичкой в сравнении с лучшими западными библиотеками.8
Заметим, что для отдельных групп населения доступ в Императорскую библиотеку был всё же ограничен. Не обслуживались солдаты (не из дворян), воспитанники средних учебных заведений, прислуга. Впрочем, эти ограничения можно было обойти, если, например, представить письменное обращение офицера или директора гимназии с просьбой разрешить «подателю сего» пользоваться библиотечными книгами. Тем не менее существовавшие ограничения в допуске читателей уже в 1860-е годы. рассматривались многими современниками как анахронизм.
При разработке проекта нового Устава Библиотеки (1862.) между её сотрудниками возникла серьёзная дискуссия, сводившаяся к ключевому вопросу о месте и роли библиотеки в отечественной культуре и просвещении. Ряд специалистов (Р. И. Минцлов, Э. Г. Муральт, Ф. А. Вальтер, М. Поссельт и др.) выдвинули мнение о приоритете архивных функций библиотеки: «Государственные библиотеки суть архивы человеческих знаний всех времён. Значение их далеко превышает ближайшую практическую цель, заключающуюся в распространении полезных знаний».
Данная позиция подверглась резкой критике со стороны А. Коссовича, В. И. Собольщикова и других. Василий Иванович назвал подход оппонентов к библиотеке выражающим «полное к ней равнодушие» и «стремление к безмятежному покою». По его мнению, главная задача Императорской библиотеки состоит в служении всему обществу, самым широким его кругам. Для этого необходимо отменить вообще все формальности и ограничения в обслуживании читателей.
После неоднократных уточнений и переделок проект нового устава был опубликован в 1865 г. для всеобщего обсуждения.9 Характерно, что в нём были закреплены мысли о полной общедоступности библиотеки. «Библиотека, имея назначение служить науке и обществу, открыта для занятий всем желающим».
Однако официальный устав утверждён не был. В 1866 г. министром народного просвещения стал Д. А. Толстой, обычно называемый в советских изданиях «реакционером и мракобесом». Он признал устав излишне демократичным и отказался его санкционировать. И всё же положения нового устава стали постепенно использоваться и применяться в непосредственной практической работе библиотеки. На него ссылались, им аргументировали те или иные управленческие действия и решения. В итоге основные разделы устава частными правительственными определениями и приказами директора получили форму законодательных положений и ведомственных инструкций.
Не случайно, в Библиотеке появились новые группы читателей «из таких классов общества, которые десять лет тому назад как будто не знали о существовании публичной библиотеки».10 Этому способствовала её внутренняя политика. Представляется почти невероятным тот факт, что в 1870-е гг. от читателей при выдаче билета не требовали никаких документов. Лишь после громкого инцидента, когда в апреле 1879 г. в Императорской публичной библиотеке арестовали активного участника революционно–террористической организации «Земля и воля» А. И. Зунделевича, правила пользования библиотекой стали строже.11
Показательно, что в самодержавной России объективное развитие библиотечной деятельности привело к демократизации её характера. Бесплатность и общедоступность главной библиотеки Империи в сравнении с крупнейшими европейскими библиотеками неоднократно поражала иностранцев.
В. Ф. Одоевский отметил, в частности, что членов французского посольства, побывавших здесь на экскурсии, «допущение всех состояний в Б[иблиоте]ку изумило».12 Народность Императорской библиотеки стала характерной чертой, присущей развивавшейся отечественной библиотечной сфере.
Секретное отделение ИПБ
Наконец, следует сказать ещё об одном оригинальном обстоятельстве. Императорская публичная библиотека фактически с момента открытия собирала книги и периодику, которые подверглись цензурным ограничениям и запрещениям. Так называемое Секретное отделение Библиотеки постоянно росло.
Основным его источником являлся обязательный экземпляр. В 1867 г. в специальном распоряжении министра внутренних дел было ещё раз подтверждено право Библиотеки на доставку одного экземпляра всех сочинений, отпечатанных в России, которые приговорены к изъятию и уничтожению.13
Секретное отделение пополнялось также за счёт покупки: иностранные комиссионеры Императорской библиотеки регулярно скупали за рубежом и направляли в её адрес эмигрантскую и т. п. литературу. А самым примечательным источником пополнения данного фонда были дары.
В силу понятных соображений имя лиц, приносивших в дар запрещённую литературу, как правило, оставалось неизвестным. Императорская библиотека регулярно получала по почте бандероли от анонимов из-за рубежа. Участники подпольных групп нередко подбрасывали конверты с революционными изданиями прямо в почтовый ящик, вывешенный на её дверях. Пополнению фонда нелегальными сочинениями способствовало сочувственное отношение к либеральным идеям ряда библиотекарей главной библиотеки страны, в частности, В. В. Стасова. Последний неоднократно выступал в качестве прямого посредника между Секретным отделением библиотеки и такими авторами, как А. И. Герцен, П. Л. Лавров, П. А. Кропоткин и др.
Обычные читатели Императорской библиотеки не имели свободного доступа к секретному разделу фонда. Он, в первую очередь, предназначался для нужд «высших правительственных учреждений и лиц», судебных и жандармских инстанций и т. д. Однако и не официозные персоны, занимавшиеся соответствующей профессиональной деятельностью, могли при некотором усилии стать посетителями «закрытого зала».
В годы так называемых контрреформ Александра III (1880–1890-е гг.) правила допуска к запрещённой литературе ужесточились. Но благополучное существование Секретного отделения, собиравшего и хранившего антимонархическую и противоцерковную литературу в столице православной империи, весьма показательно. Оно доказывает высокую степень свободы мысли, свободу просвещения, существовавшую в России. Данная свобода могла быть предметом зависти иных претенциозных европейских и североамериканских демократий.
Как справедливо написал в 1887 г. библиограф и журналист П. Петров, «То громадное множество русских людей, которое пользовалось сокровищами Публичной библиотеки, всегда выносило и выносит доселе из стен её такое глубокое и тёплое сочувствие к этому прекрасному учреждению, что для многих забота о процветании Библиотеки, о пополнении её сокровищ становится на всю жизнь одною из приятнейших обязанностей, одною из утех под старость. Благодаря такому именно отношению большинства просвещённых русских людей к Публичной библиотеке, в неё ежегодно стекаются массы новых богатств!»14 Подобное отношение явилось красноречивым признанием огромного значения Библиотеки в развитии образования, науки и культуры России.
В заключении необходимо подчеркнуть: Императорская публичная библиотека стала образцовой во многом потому, что подпитывалась развитием патриотического самосознания народа. После исторической победы в «наполеоновских» войнах, появления великих гениев отечественной науки, культуры, литературы, народное самосознание требовало от главной книжной сокровищницы Империи мирового первенства. Ментальный, а не сугубо физический мотив буквально заставлял и высшие власти, и культурную элиту, и общество в целом в разных формах «вкладываться» в Императорскую библиотеку. Именно это объясняет уникальное стечение обстоятельств, превративших данный библиотечный центр в венец российского библиотечного дела.
Михаил Николаевич Глазков, профессор МГУКИ, академик Международной академии информатизации, доктор педагогических наук. Москва
Примечания:
1 История Государственной ордена Трудового Красного Знамени публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. — Л.: Лениздат, 1963. — С. 12.
2 Там же, С. 21
3 Стасов В. В. Собрание сочинений. Т. 3, 1847–1866. — СПб., 1894. — Стлб. 1528.
4 История Государственной ордена Трудового Красного Знамени публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. — Л.: Лениздат, 1963. — С. 54.
5 Отчёт Императорской Публичной библиотеки за 1856 год. — СПб., 1857. — С. 56–57.
6 Кутейников Н. Практическая заметка читателя Публичной библиотеки // Книжный вестник. — 1866. — №9–10. — С. 229.
7 Стасов В.В. Граф Модест Андреевич Корф // Собрание сочинений. Т. 3, 1847–1866. — СПб., 1894. — Стлб. 1548.
8 Собольщиков В. И. Обзор больших библиотек Европы в начале 1859 года. – СПб., 1860. — С. 85.
9 Материалы для нового устава Императорской Публичной библиотеки и Московского публичного музея // Журнал Министерства народного просвещения. — 1865. — Отд. 4. — С. 1–56.
10 Императорская Публичная библиотека в эпоху перехода в ведомство Министерства народного просвещения. – СПб., 1863. — С. 59.
11 История Государственной ордена Трудового Красного Знамени публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. — Л.: Лениздат, 1963. — С. 81.
12 История Государственной ордена Трудового Красного Знамени публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. — Л.: Лениздат, 1963. — С. 69–70.
13 Архив РНБ. — 1867. — Д.8. — Л. 1–2.
14 Петров П. Приобретения Императорской Публичной библиотеки // Исторический вестник. — 1887. — Т. 30 (ноябрь). — С. 499.