Браслет с этой надписью, подарок моего наставника в библиотечной профессии Елены Гармс, ношу на левой руке — к сердцу, рядом с часами. Помимо смысла очевидного, читаемого, в простом металлическом ободке скрывается изрядное количество смыслов личных, локальных, отсылающих к уральской поэзии и драматургии, к настоящему, прошлому и будущему, к тысячам разговоров, которые привели меня туда, где я сейчас, сделали той, что стала.
Мир никогда не станет прежним. В годы пандемии и после он исказился, схлопнулся, и сегодня каждый из нас живёт в собственных иллюзиях. В информационном поле, в сетевой повестке мы лишь думаем, что делаем выбор. На деле — доверие алгоритмам стало выше, чем доверие собственному опыту, родным и близким, говорят эксперты. Мы питаемся бесконечным, нечеловекомерным потоком контента, но, захлебываясь в нём, продолжаем советоваться с ИИ — чаты заменили нам врачей, тренеров, педагогов, друзей, и каждый нейросетевой ответ начинается с такого щадящего, прелестного: «Да, да, вы совершенно правы»… Нам лишь кажется, что в соцсетях, в онлайне, в жизни мы ведём диалог. Увы, это монолог. Нас держала сетка связей — и сегодня она исчезает, размывается, подменяется гигантской иллюзией. Мы бросаемся в погоню за очередным симулякром, забывая, как смотреть другому в глаза. Однажды коллега прямо сказал: «Позвонить тебе — значит, настраиваться на разговор, вникнуть в него, потом долго анализировать. Я не могу себе этого позволить. У меня нет времени на роскошь человеческого общения».
Рука повисла в воздухе.
Где здесь библиотека?
Курган, 2000 год
Записываться в городскую библиотеку я пришла в третьем классе.
Не то чтобы вдруг стало мало школьной; пачки журналов, ряды стеллажей уже тогда вызывали во мне щемящее чувство сожаления о том, что никогда я не прочитаю всё, жизни не хватит. И чем быстрее стану проглатывать книги одну за другой, тем больше будет открываться бездонная глубина незнакомого, непрочитанного.
Тесноты, духоты даже, связанной с отсутствием под рукой книг, не испытывала тоже, — я переживу это позже, когда отсутствие в общежитской комнате любимых томиков расстраивало сильнее, чем нехватка посуды. Семейная библиотека была и остаётся совершенно превосходной: тогда по возрасту мне полагались те славные издания, что теперь массово переиздаются. Чижиковские коты, васнецовские медведи, книжки-раскладушки, где открывались объёмные картинки и оживали картонные герои. Сказки русские, сказки народов мира, сказки про великанов, на английском, восточные, народов СССР. Переводы с языков союзных республик, пионеры с восточными именами, не по годам мудрые сыновья, помогающие отцу на комбайнах, наконец, чешская уже Анечка из первого «А», бегущая за лекарством для маленького братика. Затем полки литературы взрослой: я рано начала туда заглядывать. Ничего от меня не прятали, как и читать не заставляли, книги в доме не были ни артефактом, ни предметом роскоши, ни инструментом обучения, ни особой приметой интеллигентности; они просто были. На кухне всегда лежал какой-нибудь том, заложенный конфетным фантиком или салфеткой; пара книг или альбомов на журнальном столике, стопки громоздились на столе сестры-филолога, в два ряда стояли на полках за стеклянными дверцами стенки. С раннего детства я принимала это как данность, как воздух, как цикличные повторения: ёлочные шарики, вынимаемые из газетных пелёнок в конце декабря, окрошку летом, цветение яблонь весной. Кот играет верёвочкой, привязанной к дверной ручке, бабушка, сестра и родители читают, обсуждают и по случаю цитируют книги.
Анастасия Васильевна Русина, ведущий библиотекарь группы методического мониторинга отдела развития Центральной городской библиотеки МАУК города Тюмени «Централизованная городская библиотечная система», Секретарь секции «Электронные библиотеки и библиотечно-информационное обслуживание» РБА