Человек, который читает книгу с пониманием, — редкое создание.
К. Поппер1
Настало время задуматься не только о месте книговедения в системе социально-психологических наук, но и о месте социально-психологических дисциплин в комплексе наук о книге.
В 2005 году в русском переводе вышла очередная книга известного итальянского романиста Умберта Эко «Роль читателя».2 Центральную её тему можно сформулировать так: любая книга подразумевает (моделирует) определённого читателя. Эко вводит термин «Lettore Modello» («читатель-модель» или «модель читателя») и говорит об «идеальном читателе». Далее он поясняет: «Создавая текст, его автор применяет ряд кодов, которые приписывают используемым им выражениям определённое содержание. При этом автор… должен иметь в виду некую модель возможного читателя (М-Читатель), который, как предполагается, сможет интерпретировать воспринимаемые выражения точно в таком же духе, в каком писатель их создавал».3 Для иллюстрации предложенной модели У. Эко подразделяет авторские тексты на открытые, закрытые и открытые/закрытые. Каждому типу текста соответствует общая модель читателя: «…Хорошо организованный текст, с одной стороны, предлагает определённый тип компетенции, имеющей… внетекстовое происхождение, но, с другой стороны, сам способствует тому, чтобы создать — собственно текстовыми средствами — требуемую компетенцию».4
Что побудило Умберто Эко обратить внимание на читателя? Причина видится мне в том, что чаще читатель не встаёт на позицию автора. Он ищет и выделяет в книге «свои» фрагменты и создаёт нечто новое, доселе неизвестное, что может принимать разные значения. Вспомним, как читал пушкинский Онегин в начале романа:
И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он — с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман иль бред;
В том совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьёй,
Задёрнул траурной тафтой. (I, 44)
А теперь посмотрим на его чтение после того, как он влюбился в Татьяну:
И что ж? Глаза его читали,
Но мысли были далеко;
Мечты, желания, печали
Теснились в душу глубоко.
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки. В них-то он
Был совершенно углублён. (VIII, 36)
Такое прочтение играет важную роль в читательском восприятии. В этом смысле книга беззащитна перед читателем. Можно сказать и так: в процессе прочтения книги происходит присвоение автор-ского текста читателем для удовлетворения личных потребностей. Каждый берёт из неё своё, а затем рассуждает, допустим, о смысле жизни, о нравственности, их оценке и т. д. Как писал Мандельштам в 1924 г. в своей статье «Выпад»: «Искажение поэтического произведения в восприятии читателя — совершенно необходимое социальное явление, бороться с ним трудно и бесполезно: легче провести в СССР электрофикацию, чем научить всех грамотных читать Пушкина, как он написал, а не так, как того требуют их душевные потребности и позволяют их умственные способности».5
Полагаю, что есть основания говорить о следующем этапе изучения мира книжной культуры, который можно назвать психологическим. Это направление исследований принадлежит к области «неклассической» психологии, где основное внимание уделяется пониманию «…механизмов преобразования культуры в мир личности и особенно порождения в процессе развития личности иной культуры…».6
В пространстве книжного мира через чтение происходит движение души. Вот какое определение даёт её М. М. Бахтин: «Душа — это дар моего духа другому».7 Именно в этом смысле душа не может погибнуть, она переходит к другому. Книга формирует язык души, а книжный мир формирует её окружение. Чтение завершает процесс созревания человека. В каждом новом поколении людей душа возрождается, обеспечивая в движении связь времен. Такая интерпретация предполагает, что важнейшим посредником между душой и абсолютным является искусство, музыка, литература. Музыкальные и поэтические прозрения, метафоры, образы помогают нам по-новому понять роль и значение книги. Настало время задуматься не только о месте книговедения в системе социально-психологических наук, но и о месте социально-психологических дисциплин в комплексе наук о книге.
Прикосновение к душе
Продолжим разговор о чтении на примере романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин. Вот хорошо известный эпизод из седьмой главы, когда Татьяна посещает имение Онегина и погружается в чтение его излюбленных книг:
Хранили многие страницы
Отметку резкую ногтей;
Глаза внимательной девицы
Устремлены на них живей.
Татьяна видит с трепетаньем,
Какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражён,
В чём молча соглашался он.
На их полях она встречает
Черты его карандаша.
Везде Онегина душа
Себя невольно выражает
То кратким словом, то крестом,
То вопросительным крючком. (VII, 23)
Последуем примеру «внимательной девицы» и вместе с ней поразмышляем о чтении, в процессе которого мы прикасаемся к душе автора, которая «себя невольно выражает».8 Что касается души, то скажу сразу: душа была и останется тайной, её разгадать невозможно.9 Вместе с тем, сознание наличия тайны души благотворно не только для анализа поэзии, но и для исследования человека, его личности, объяснения его поступков, порой даже непредсказуемых. Другими словами, понимание души автора способствует значительному расширению знаний читателя.
Чтение, направленное на постижение смысла, есть акт понимания. Автор обращается к читателю и приглашает его к диалогу. В этом смысле текст Евгения Онегина» представляет собой общение, чередующийся с письмами и размышлениями разговор, в котором Пушкин бросает читателю вызов и надеется на его ответную реакцию и понимание.10 Причём читатель у Пушкина не есть реальное лицо, которому можно сказать то, что тому уже известно, и не образ, существующий в тексте. Говоря современным языком, это идеальный читатель, «…который, как предполагается, сможет интерпретировать воспринимаемые выражения точно в таком же духе, в каком писатель их создавал». Или, по Набокову, более жёстко: «Настоящему писателю должно наплевать на всех читателей, кроме одного: будущего, — который, в свою очередь, лишь отражение автора во времени».8
Вернёмся к седьмой главе. В романе сказано, что после того как глаза «внимательной девицы» изучили «душу» Онегина, выражавшую себя на полях прочитанных им книг, Татьяна приблизилась к разрешению некой загадки, нашла некое слово, вследствие чего в её отношении к Онегину произошёл прелом. Как это можно объяснить? Попробуем разобраться.
Мы помним, что изначально Онегин для Татьяны существует словно в двух планах. В первом он посланник добра (петербургский денди), во втором — абсолютного зла (разбойник, явившийся во сне). Кто же он на самом деле?
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он?..
После чтения онегинских книг, «ей открылся мир иной»; она увидела Евгения другими глазами, но душа его так и осталась для неё тайной.
Как верно отмечает Г. А. Лесскис: «Если бы “онегинский тип” не получил такого необыкновенного развития в русской литературе, можно было бы принять за истину ошибку “мечтательницы нежной” и поверить, что Онегин Пушкина — это:
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..».9
Размышления Татьяны, навеянные чтением романтических французских авторов («уж не пародия ли он?»), как и мнения об Онегине «черни светской» («иль маской щегольнет иной») вызывают у Пушкина протест; он не приемлет таких оценок.
Пушкин подводит Онегина к черте, за которой герой романа может оказаться своей противоположностью. Но, опираясь на рассуждения Татьяны, что он по сути своей — «здешний» и лишь отчасти — «другой», автор зарождает в читателе сомнение. Сомнение — это «открытый» конец, он очень важен для понимания «злой минуты» Онегина.
…Прошло время. Герои из мира книжного переместились в мир реальный. Он полюбил её, она продолжала любить его, но вышла замуж. Снова невозможно счастье для двоих. «Я вас люблю (к чему лукавить?)…». Конец восьмой главы. «Она ушла. Стоит Евгений…». В реальном мире возможно всё; невозможно счастье, и они оба это понимают. И вдруг — «…шпор внезапный звон раздался», показался муж Татьяны, а Евгений продолжает переживать потрясение. Наступила «злая минута», всё сошлось в одну точку, объяснение неизбежно… Но Пушкин не был бы Пушкиным, если бы не дал Евгению ещё один, последний шанс. Этот шанс — сомнение! Автор оставляет своего героя, прощается с ним навсегда, и теперь мы должны дописать «открытый» конец «свободного романа». Жизнь не заканчивается, пока ты жив, она продолжается в созданном тобой же реальном мире.
Мне кажется, что «Евгений Онегин» сегодняшний прекрасней, чем «Евгений Онегин», только что вышедший из-под пера Пушкина. Роман обогатился эмоциями и впечатлениями всех тех, кто черпал в нём отраду, смысл и силы. Его чтение отнюдь не простое занятие. Что имеется в виду?
В романе текст рассыпан на части. Читатель должен сам приложить усилия, чтобы вычленить отдельные фрагменты, а затем собрать их и узнать нечто новое. Эти фрагменты встречаются в авторских отступлениях, «озвучиваются» героями, которые выступают в роли читателей или критиков упоминаемых литературных произведений. Так появляются цельные дидактические или лирические размышления о пользе (или вреде) чтения, об отдельных писателях и т. д.10
«Евгений Онегин» может стать для читателя источником новой информации — как явно присутствующей в тексте, так и той, о которой автор и не помышляет. Например, Пушкин подчёркивает, что Татьяна пишет письмо Онегину по-французски, а он даёт «неполный, слабый перевод».11 Автор констатирует, что «доныне дамская любовь не изъяснялася по-русски», — и за этим стоит понимание целого пласта российской культуры общения в первые десятилетия XIX века.
А как же рассказать о душе? Пушкин никак не решается начать письмо своей героини, словно опасаясь ответственности. Он то ссылается на «трудность перевода», то мысленно обращается к «певцу пиров и грусти томной» Е. А. Баратынскому с просьбой переложить на «волшебные напевы» «иноплеменные слова». Но в итоге ни самый совершенный французский, ни искусное переложение на бумагу «иноплеменных слов» не позволяют ему проникнуть в глубину души Татьяны. Содержание письма оказалось намного выше его назначения, его видимой цели. И Пушкин вынужден признаться: «Я не могу понять…».12
Что же такое поэтическое книговедение?
Вернёмся к теме статьи. Она посвящена поэтическому книговедению. Будем исходить из того, что книжный мир существует вне меня, и я могу только с той или иной достоверностью подключиться к нему. Следовательно, книжник должен уметь почувствовать книгу, интуитивно её угадать.
Задача книговедения — выделить в процессе эволюции книги то, что объединяет разные народы и культуры, их взаимосвязь. Разгадка может крыться в происхождении книги от общего корня, общих предков.
То, о чём я сейчас говорю, есть некий аналог теории вакуума в физике. Вакуум, как известно, сложная вещь; это другой мир со сложной структурой, однако для многих он — пустота.
В закрытьи глаз, в покое рук —
Тайник движенья непочатый.
(О. Мандельштам, 1914)
Видимо, на уровне «вакуума» и происходит всё самое главное, но это главное ещё не принимается во внимание исследователями. Например, для издателя, выпускающего книги, мира вакуума просто нет. Что есть «вакуум» в изучении книги? Это знание, неотчуждённое от человека, невербальное или личностное, «живое» знание; книга представляет собой форму закрепления и представления личностного знания. Это напоминает воздействие последнего кадра из фильма Андрея Тарковского «Солярис»: отлёт камеры от очень крупного плана до самого общего, когда изображение (читай — книгу) видишь как малую часть общего мира, когда испытываешь чувство выхода из обжитой ситуации в другое пространство.
В современном книговедении традиционно сложилось представление, что сущность книги может быть объяснена через эволюцию – путём выяснения её происхождения. Суть эволюционной теории зрении — в предположении, что происхождение объясняет всё и представляет собой основу любой мыслительной деятельности учёного-книговеда. Нестандартные вопросы, например: «зачем человеку нужна книга?», «какова её природа?», «сохранится ли книга как идея?», как правило, остаются на периферии.13
Чтение есть сотворчество в результате резонанса автора и читателя, то есть «настройки» души читателя на «волну» автора. Истинно талантливое произведение, как свидетельствует опыт, неограниченно информативно. При повторном чтении оно вызывает новые мысли и ассоциации, смысл прочитанного меняется. В этом главное назначение искусства как творческого процесса. Резонанса ищут обе стороны. Душа автора обращается к мысленному читателю, и читатель откликается на его призыв своей душой, через своё воспоминание.
Искомый резонанс и возможность постичь скрывающийся за ним смысл тем ценнее для читателя, чем дальше от нас исторически отстоит личность автора.14 Подлинно великим и значительным литературным произведением могут наслаждаться все. Важно, чтобы оно сейчас вызывало в нас эстетическое волнение и стремление к правильным поступкам.
И ещё одно наблюдение. Стихотворный текст, настроенный на общение, прочитывается подобно музыкальной партитуре, ноты которой позволяют мысленно конструировать звучание. Музыкальный аспект поэзии существует, это не требует особых доказательств. Музыка и стихи — особая тема. Очевидно, что без учёта воспроизводимого читателем звучания, анализ текста не имел бы большого смысла.
Теперь подытожим мои субъективные заметки о чтении. Я рассматриваю их как введение (вступление, предисловие) к общему курсу книговедения. Даже название можно дать — поэтическое книговедение, хотя название можно обсуждать. (Ведь существует же, как подчёркивает В. П. Зинченко, «Педагогическая поэма»!)15
Что же такое «поэтическое книговедение»?
1. Это не новый комментарий к хорошим стихам, хотя он, конечно же, нужен (что и делают филологи и литературоведы). Например:
Нет, не луна, а светлый циферблат
Сияет мне, и чем я виноват,
что слабых звёзд я осязаю млечность?
(О. Мандельштам, 1912)
Быть может, прежде губ уже родился шёпот
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.
(О. Мандельштам, 1934)
И много прежде, чем я смел родиться,
Я буквой был, был виноградной строчкой,
Я книгой был, которая вам снится.
(О. Мандельштам, 1932)
2. Поэтическое книговедение можно рассматривать как средство сохранения памяти, поскольку память есть один из центральных мотивов в поэзии.
Над смертью вечно торжествует,
В ком память вечная живёт…
(Вяч. Иванов)
Книга как источник памяти инициирует воспоминание, а память, по определению Вячеслава Иванова, может быть двоякой: созидающей жизнь и разрушающей её. Разрушающие воспоминания, например, «разъедали душу» В. В. Набокова делали его язвительным, как, в частности, в романе «Дар»: «Попробуйте почувствовать этот чужой, будущий ретроспективный трепет… Вообще, хорошо было бы покончить с нашим варварским восриятием времени, особенно, по-моему, мило, когда заходит речь о том, что земля через триллион лет остынет, и всё исчезнет, если заблаговременно не будут переведены наши типографии на соседнюю звезду. Или ерунда с вечностью: столь много отпущено времени вселенной, что цифра её гибели уже должна была выйти…».16
Созидащая память представлена в стихотворении А. Белого «Воспоминание»:
Мы — ослеплённые, пока в душе не вскроем
Иных миров знакомое зерно.
В моей груди отражено оно.
И вот — зажгло знакомым грозным зноем
И вспыхнула, и осветилась мгла
Всё вспомнилось — не поднялось вопроса:
В какие-то кипящие колёса
Душа моя, расплавясь, потекла.
Это — интенция, намерение настроить свою жизнь на некий смысл, в том числе и на науку:
Проходит век. Живу ему под стать,
И слышен ветер в Книге Бытия.
Бог пишет эту книгу, ты и я,
Чтобы чужим рукам её листать.
Поблёскивают новые страницы.
Возникнуть всё способно тут.
Стихи, постигая их границы,
Друг друга смутно узнают.
(Р.-М. Рильке «Часослов», 1905)
Поэтическое книговедение — это школа смыслов для будущих библиотекарей, библиографов и книговедов.
Валерий Павлович Леонов, директор Библиотеки Российской Академии наук, профессор, доктор педагогических наук, Санкт-Петербург
1 Поппер К. Р. Объективное знание: эволюционный подход / пер. с англ. Д. Г. Лахути; отв. ред. В. Н. Садовский. — М.: УРСС, 2002. — С. 117.
2 Эко У. Роль читателя: исслед. по семиотике текста / пер с англ. и итал. С. Серебряного. — СПб.: Simposium.: Изд-во РГГУ, 2005. — 501 с.
3 Там же. С. 17.
4 Там же. С. 19.
5 Мандельштам О. М. Слово и культура. — М., 1989. — С. 46.
6 Асмолов А. Г. По ту сторону сознания: методологические проблемы неклассической психологии: учеб. пособие для студентов вузов, обучающихся по специальности «Психология». — М.: Смысл, 2002. — С. 453.
7 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. — М.: Искусство, 1979. — С. 116.
8 Слово «душа» достаточно часто встречается в сочинениях А. С. Пушкина — 774 раза, причём в значении «внутренний психологический мир человека» — 510 раз. (Словарь языка Пушкина: в 4 т. Т.1. А–Ж. — М., 1956. — С. 737.) В этом же значении в «Евгении Онегине», по моим подсчётам, слова «душа», «душевно», «душевной», «души», «душою», «душу» упоминаются 73 раза. А распределение их по главам романа таково: первая глава — 10; вторая — 6; третья — 8; четвёртая — 16; пятая — 5, шестая — 10; седьмая — 10; восьмая — 7. (См.: Шоу Дж. Томас. Конкорданс к стихам А. С. Пушкина: [в 2 т.]. Т. 1. А–Н. — М., 2000. — С. 289–292.) Как можно видеть, частота их употребления несёт важную смысловую нагрузку в каждой из глав, но особенно в четвёртой, первой, шестой и седьмой.
9 Ср.: «А душу можно ль рассказать?», — вопрошает герой поэмы М. Ю Лермонтова «Мцыри».
10 Подр. см. об этом: Федута А. И. Читатель в творческом сознании А. С. Пушкина / А. И. Федута, И. В. Егоров; ред. Н. Д. Тамарченко. — Минск: Лимариус, 1999. — 255 с.
8 Набоков В. В. Дар: романы, рассказы. — М.: Изд-во АСТ; Харьков: Фолио, 1999. — С. 353.
9 Лесскис Г. А. Национальный русский тип: от Онегина до Живаго. — М.: Радуга, 1997. — С. 40–41.
10 Вот характерный пример текста в тексте, но уже из другого произведения А. С. Пушкина — повести «Пиковая дама». В статье Л. А. Софроновой дан анализ светского разговора на литературную тему. Старая графиня просит прислать какой-нибудь новый роман, только «не из нынешних»: «То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни мать, и где бы не было утопленных тел». Это высказывание явно отсылает к модному тогда «неистовому» французскому романтизму. Томский отвечает ей, что таких романов теперь нет, и обещает прислать русский роман. О существовании русского романа графиня и не подозревала. Так, в светском разговоре дан скрытый намёк на особенности русской литературной жизни первых десятилетий XIX века (Софронова Л. А. Книга в пространстве культуры // Вестник РГНФ. — 1998. — №3. — С. 150).
11 Несмотря на то, что значительная часть пушкинского наследия дошла до нас на французском языке, у нас нет французского словаря Пушкина.
12 Подр. см. об этом: Резников В. К. Размышления на пути к вере: ключевые проблемы бытия в творчестве А. С. Пушкина. — М., 2006. — С. 130–148.
13 Одни из исчерпывающих ответов на нестандартные вопросы о книге принадлежат М. Н. Куфаеву (1888–1948): «Идея книги — в воле человека, владеющего словом, к проявлению себя в соборном человечестве, в стремлении личности к лёгкому и свободному, полному и прочному выявлению себя в обществе, в “окрылении слова”…». (Выделено автором). (Куфаев М. Н. Проблемы философии книги. Книга в процессе общения. — М., 2004. — С. 68.)
14 См., напр.: Троп Э. А. Понимание непонимаемого: Об одном придаточном предложении из «Евгения Онегина» // Вестн. РАН. — 1998. — Т. 68. — №5. — С. 417–421.
15 Зинченко В. П. Возможна ли поэтическая антропология? / Рос. Открытый ун-т. — М.: Изд-во Рос. Открытого ун-та, 1994. — С. 12.
16 Набоков В. В. . Дар. С. 356.