Согласно педагогике сотворчества, приобщение к чтению не должно быть для ребёнка чем-то мучительным и скучным, навязанным кем-то; оно должно быть притягательным и захватывающим.
Аксиологическая вертикаль (верх–низ, надземное–подземное, рай–ад) прорезает горизонталь общения двух вполне земных субъектов — Автора и Адресата. Исходен топос древних шаманских «карт» —мандал с верхним, средним и нижним мирами. «Нададресатом» называл М. М. Бахтин ряд высших сущностей, ипостасей и категорий («Бог», «абсолютная истина», «суд беспристрастной человеческой совести», «народ», «суд истории», «наука»), полагая, что «божественность художника — в его приобщённости вненаходимости высшей». Древние греки, победив хаос, жили в трёхполюсном, трёхсубъектном пространстве искусства, в счастливой неразрывности Истины, Красоты, Добра —искусство согревалось идеалами и высшими (Божественными) ценностями. Нижний, демонический мир, тайно благословляемый манихейством XVII века, манифестировался на рубеже веков XIX и XX. Это было забавно и притягательно. Очень модно. «Бог умер», «автор умер», «роман умер».
Но без богов Цветам Зла стало как-то скучно, и в эпоху постмодерна они отменили сами себя. Кто же остался в опустевшей мандале мирозданья? Читатель. Адресат без авторов, без богов и без ветрил. Самообслуживающийся деконструктивист.
А так бывает?! Мандала творчества саморазворачивается, не оглядываясь на моды; происходит обыденное чудо: ребёнок слушает сказку или сам рассказывает слушателю самое важное — свою мистерию Добра и Зла.
Перемена мест
Педагоги прошлого изучали, как правило, первый процесс: транслирование взрослым ребёнку неких ценностей, нормативов, смыслов, закодированных в тексте, считалось, что после этого ребёнок их усваивал и воспроизводил. Науке конца XX века не менее важной показалась вторая сторона процесса: творчество ребёнка-рассказчика, умело поддержанное слушателем-взрослым. Диалог (базовая форма общения) подразумевает постоянную смену позиций «рассказчик–слушатель».
Но, спросите вы, разве от литературного творчества читателей ныне не пухнет интернет? Литература мутирует, играя с четырёхугольной мандалой: местами меняются не только Автор и Читатель, но и Бог и Дьявол. Кажется порой, что последний отвоевывает всё больше места. Ан нет: последнее слово за идеалами Добра. На самом деле это его территория расширяется, оно захватывает то, что ранее принадлежало нижнему, тёмному миру. Если раньше (но не с самого начала) положительный герой не обязательно побеждал отрицательного, но авторская оценка была на его стороне, то сравнительно недавно позиция автора стала неуловима, двойственна, а то и откровенно солидарна с героем-разрушителем, искусителем и вообще демоном. Посему роль читателя сильно возросла: ныне ему приходится, испытав шок и отшатнувшись от ужасного героя (или даже автора?), самостоятельно разбираться, оценивать, принимать или не принимать предложенный образ человека и мира. Докапываясь до первооснов, осмыслять его — и себя. И позиция эстетической вненаходимости (автора и читателя) кажется ныне спасительной: она позволяет ограничить Зло оболочкой Красоты, имплицитно несущей в себе и Добро, и Истину, ибо суть искусства не поменялась. Она даёт возможность внимательно рассмотреть и увидеть Зло сквозь магический кристалл совершенной формы.
Но, похоже, видят все эти тонкости лишь знатоки, посвящённые в таинства Искусства. Процесс сих мутаций наглядней в кино. Критикам-традиционалистам фильмы новой волны кажутся невнятными, нелогичными, рыхлыми —случайными по монтажу. Но, может быть, они, говоря новым языком, несут некое важное послание человечеству, выполняют, по Рильке, поручение?
Какое же? Показать человека по-иному. Может даже начать историю человека и человечества заново. Он, увы, не Homo sapiens: он примитивен и невежественен, не умеет предвидеть последствия своих импульсивных, непроизвольных реакций. Дикарь? Младенец? Амёба? Биологическое существо, безошибочно оценивающее (не хуже инфузории-туфельки) тепло и свет, холод и тьму — и только. И первородный грех не давит на него. Природа такого существа не отягощена Злом. Хорошо это или плохо? Может быть, он лучше понимает Добро? И, значит, религиозная концепция сменяется педагогической? (Но не традиционной авторитарной, а иной, центрированной на дитяте — не объекте, но субъекте воспитания.)
Яйцеголовым критикам, привычно требующим причинно-следственных связей скорее формально-логического, объективистского толка, нежели субъективистского — ассоциативно-эмоционального или архетипичного—мифологически-метафорического, нынешние арт-хаусные фильмы не всегда понятны, но, поразительное дело, они бывают доступны многажды руганным юным представителям «клиповой культуры» (и тем творцам, коим близки поиски нового языка искусства). Человечеству дан шанс выстроить себя заново?
Волшебство сотворчества
Так нужны ли нам библиотеки? Не так надо спрашивать. А вот как: какие библиотеки нам нужны?
Начнём опять с детей. Какие детские библиотеки нужны сейчас? С навороченными компьютерами и интерактивными программами? Компьютеры есть и дома. С фондом редкой литературы, старинными изданиями, которые можно потрогать? (Или трогать их как раз не следует, а лучше посмотреть их в отсканированном виде, в электронной книге?) Может быть, не техника и даже не уникальный фонд (книги, журналы, мультимедийность всякая) главное. А что? Или кто?
Да, оживляют все эти раритеты люди. Скромные библиотекари. К их услугам — новейшие психолого-педагогические технологии.
Грамотно построенный диалог — сотворчество ребёнка и взрослого (а позже пары детей) в процессе сочинения волшебной сказки (с опорой на специальные картинки и фигурки с Добрым и Злым волшебником) — позволяет достичь весьма серьёзных педагогических результатов: психического развития дошкольников-пятилеток по 17 (семнадцати) линиям. Экспериментально доказано: развиваются речь и мышление, обогащаются эмоции и высшие чувства, совершенствуется ориентировка в нравственных ценностях, возникают разные виды рефлексии, независимость и самостоятельность, умение отстаивать своё мнение и, в то же время, способность сотрудничать и слышать другого; развивается художественное воображение, произвольность, опосредствованность и креативность. Не говоря о массе лишь на первый взгляд чисто литературных приобретений, например, открытия способов трансформации элементов сюжета и обратимости этой трансформации, умений оперировать двумя-тремя реальностями (хронотопами) в одном тексте, выстраивать причинно-следственные связи: «обстоятельства — мотивы поступка (нравственный выбор) — последствия поступка героя», наконец, редактирования текст другого (запрашивать у партнёра недостающую информацию, выдвигать и уточнять гипотезы, сравнивать возникающие версии сказки, соединять их, при необходимости, в единый вариант и пр. и пр., что относится не только вкоммуникативным навыкам, но и к развитию собственно мышления). Иными словами, развивающий потенциал таких занятий не ниже, чем у забытой ныне сюжетно-ролевой игры, «ведущей деятельности» дошкольного возраста.
(А ведь Злого волшебника, вспоминаю вдруг я, предложили мне ввести в эксперимент сами пятилетки! Они — соавторы. Мандала работает на уровне архетипов?) Но рано радоваться: дошкольники последнего десятилетия в силу многих причин менее чем предыдущие поколения, приобщены к народной волшебной сказке — базисному жанру для литературного развития. И посему хуже ориентируются в структуре и содержании не только сказки, но и более сложных жанров. И посему отпадают от традиционной культуры — как фольклорной, так и книжной.
Научить творчеству, игре с сюжетом, словом может только талантливый педагог и творец. И в хорошей детской библиотеке ему пока живётся лучше, свободнее, чем в школе. Нормативов и отчётности в библиотеке тоже хватает, но не педагогических, а библиотечных, доставшихся детской библиотеке по наследству от взрослых библиотек: книговыдача, посещаемость, нормы времени на обслуживание пользователя… И при умном, опытном директоре это позволяет создать цветник, оазис, идеальную экспериментальную площадку для детского развития. То есть привлечь лучших специалистов — не зарплатами, а гарантиями свободы творчества.
При не очень дальновидном директоре самородки и таланты от педагогики незаметно вытесняются послушным, но нонкреативным «офисным планктоном». Ибо вспоминается вдруг, что на обслуживание читателя библиотекарю отведено по нормативам три минуты. Получается замкнутый круг: библиотека может привлечь избалованного интернетом читателя уникальной педагогикой «с человеческим лицом», да вот только педагогов-творцов технократы наверху медленно, но верно выживают.
Основа настоящей педагогики — любовь. Основа настоящей жизни, подозреваю, тоже. Хорошая детская библиотека — это любовь читателей и библиотекарей к книге и всему библиотечному богатству (не только пресловутой «субкультуры детства», хранителем которой библиотека является, но и культуры мировой).
По-настоящему заинтересовать младших школьников мировой (высокой) культурой, как показали наши исследователи, может только высококвалифицированный библиотекарь-педагог, разговаривающий с детьми на равных, вместе с ним открывающий сокровища библиотеки и удивляющийся им. В рисунках детей после такой экскурсии по детской библиотеке появляются сами собой и «брат Пушкин», и Библия, и персонажи классической литературы. После экскурсии же равнодушного «информатизатора» и унылого ментора ребёнок защищается от формально транслируемой ему культуры символами и знаками культурой более доступной — массмедийной: персонажами ужастиков и иной не сильно качественной кино- и телепродукции.Высокая культура начинает пронизывать и облагораживать субкультуру детства только в результате контакта с добрыми, умными, талантливыми взрослыми — родителями, педагогами и библиотекарями.
Имитировать настоящую педагогику (то есть настоящую любовь) невозможно. Скрыть тоже. Вообще-то я не знаю другого детского учреждения, где бы так залихватски, так вкусно, так заразительно сочиняли. «Праздник мыльных пузырей», «Хохотальная путаница», «Шведский стол для книгочеев», «Клуб приличных замашек», «Анфис-студия», «День с приветом» — это названия библиотечных мероприятий и объединений для дошкольников, выловленные мной из методичек детских библиотек страны. А зачем это всё надо современному человеку, все эти бирюльки и развлекалки?
Цивилизация продвинулась настолько, что фольклор (например, детские считалки) живёт только в заповеднике — в детской библиотеке. Считалка — вещь важная: она исподволь формирует у малыша произвольность поведения, учит соблюдать правила и считаться (слово однокоренное!) с другими людьми. Для ребёнка, не имеющего опыта игр со сверстниками, опыта вольной дворовой жизни, это очень важно. А развитие воображения в играх, в сочинительстве? А умение рассуждать, осознавать основания своих действий, обосновывать свой выбор — развитие рефлексии? Разве не библиотечные дискуссионные клубы или просто коллективные обсуждения новой книги на равных этому способствуют?
Преимущество библиотеки перед самой лучшей школой — свобода планирования своей педагогической деятельности. Библиотекарь-педагог не ограничен временными рамками изучения вместе с детьми и родителями того или иного материала. Хочешь жить «Снегурочкой» весь год — живи! Текст драматурга А. Островского из старинной, девятнадцатого века, книги, музыка оперы Римского-Корсакова, иллюстрации, декорации, костюмы знаменитых художников. Посещение Бахрушинского музея. А затем и собственный проект – сделанный третьеклассниками громадный макет места действия «Снегурочки» и всех её персонажей.
А ещё здесь приветствуется собственная рукодельная книга. А ещё в порядке вещей спектакль по классическим произведениям детской литературы. И не только детской. Иностранные специалисты долго не верили, что костюмы к шекспировским спектаклям отдел эстетического воспитания не заказывал, а делал сам – руками сотрудников и родителей. (Иностранцы вообще удивляются нашим детским библиотекарям, которые могут всё – любой сценарий написать и сыграть вместе с детьми, придумать небывалые музейные экспозиции и провести оригинальные конкурсы.)
Неужели обо всем это скоро придётся писать в прошедшем времени?!
Среди героев и антигероев
Основным фактором активизации детского чтения, по мнению большинства библиотекарей, является по-настоящему хороший книжный фонд. И здесь тоже заковырка. Не только в том проблема, что денег на комплектование (особенно сельских библиотек) как всегда не хватает, а в том, что современная литература (как, впрочем, «текущая» литература в любые времена) содержит не одни шедевры. Очень много макулатуры и даже просто плохо влияющего на детскую психику «чтива». Конечно, многочисленные литературные конкурсы открывают новых талантливых писателей для детей. И даже кое-что из работ этих авторов издательства печатают. Но хорошей детской литературы всё равно не хватает, и, значит, остро востребован «лоцман книжных морей» — библиограф-библиотекарь, умеющий заразить ребёнка по-настоящему хорошей книгой.
Социолог В. Собкин выявил: у нынешних подростков почти все антигерои — из нашего времени, а вот герои — из прошлого. А наше недавнее исследование восприятия старшеклассниками сложного современного художественного текста показало, что мечта полубезумного Фридриха Ницше осуществилась: выросли юные существа по ту сторону Добра и Зла. Их пока не очень много, но они уже среди нас.
Но, может быть, догадываюсь я, они просто не умеют правильно читать сложные тексты? То есть занимать ту самую позицию вненаходимости. Ведь школа, даже хорошая, научить их — на старой доброй отечественной классике, изрядно урезанной, — этому не может.
«Современный читатель: эволюция или мутация?» — название научно-практической конференции в Российской национальной библиотеке. Читатель, надеюсь, ещё не мутирует — мутируют тексты. Читатель же в своей массе плавноразвоплощается в человека-амёбу, в «tabula rasa». А, значит, оптимистично полагаю я, попадая в добрые руки талантливого, интеллигентного библиотекаря (который вместе с ним и сказку сочинит, и интересный мультимедийный интерактивный проект изобретёт, и просто за чаем по душам поговорит), рискует превратиться не просто в интеллектуала — в интеллигента?
Или одной библиотечной среды для сего таинственного процесса недостаточно? Сегодня для того, чтобы дети и подростки читали, обществу необходимо прикладывать гораздо больше усилий, чем раньше; сложную задачу воспитания читателя нужно решать библиотекарям в тесной кооперации с педагогами и родителями. Нынешний талантливый читатель, как показало наше исследование, — продукт совместных усилий семьи, школы и библиотеки. И даже больше: всей семьи, всей школы и всей библиотеки. И, самое главное, — продукт своей собственной деятельности, своих собственных усилий. Причём согласно педагогике сотворчества этот процесс не должен быть для ребёнка чем-то мучительным и скучным, навязаны кем-то. Он должен быть притягательным и захватывающим!
«Порой мне представляется, — пишет Вирджиния Вульф, — что в Судный день, когда великие полководцы, законоведы и государственные мужи придут за своими наградами — коронами, лаврами, мраморными статуями, запечатлевшими навечно их имена, — Всевышний обернётся к апостолу Петру и скажет не без некоторой зависти, увидев нас с книгами под мышкой: “Смотри, этим награды не нужны. Нам нечего им дать. Они любили читать”».
Парадокс чтения как процесса состоит в том, что для уже приобщённых к нему он восхитителен, он засасывает, но приобщить к нему силком, по команде нереально. Им надо заразить. В водоворот чтения надо тонко, исподволь вовлечь.Трёх минут, положенныхпо нормативу на библиотечное обслуживание, тут не достаточно. Хотя и три минуты педагог от Бога даже в самой обыденной ситуации использует для создания атмосферы праздника и чуда. Чуда счастливого детства. Ибо у настоящего педагога это (игра, творчество) в крови; он по-другому просто не может: ведь это себя — ребёнка в себе — он тешит, в конце концов.
Учить творчеству — творчеством, игре — играя, доброте — любя, уму — совместными размышлениями. Кто же этого не знает? Секреты творческой педагогики известны и давно используются в интеллигентных семьях. С XIX века. Подозреваю, что самые лучшие школы и самые лучшие библиотеки просто умеют воссоздать атмосферу культа чтения (путём не начётничества, а радостного привлечение приманок всей культуры, ориентированной на Слово — от литературного театра и изобразительного искусства (иллюстрирование) до музыкальных произведений). Ведь два часа на литературу по нынешней школьной программе — ничтожно мало.А в библиотеке, в отличие от школы, читать можно хоть весь день! Самые лучшие и самые современные книги. И в библиотеке, в отличие от даже самого распрекрасного музея, раритеты дают детям в руки! И сама библиотека, в отличие от всегда специализированного музея, универсальна. То есть, в принципе, в ней есть всё, что нужно для детской души.
Итак, подытожим. Что делает хороший родитель? Ведёт ребёночка с двух лет (или даже ранее) в хорошую детскую библиотеку. Что делает хороший учитель? В содружестве со школьным и детским библиотекарем приобщает к культу книги детей и их родителей. Ибо одних школьных часов на чтение не просто мало, а позорно мало. И курс зарубежной литературы (где когда-то водился и Бодлер— со сложной авторской позицией) выкинут из расписания. Что делает хороший детский библиотекарь? Идёт в школу, рассказывает детям, учителям и своему коллеге-школьному библиотекарю (всем по-разному, естественно) о лучших детских книжках, новых и не новых. А ещё работает с семьёй в стенах библиотеки — изобретательно и задорно. И все они делают общее дело, пересекаясь, учась друг у друга и помогая друг другу. Дело воспитания не просто человека разумного, но человека доброго, совестливого, ответственного и тонкого — интеллигентного.
«Детские библиотеки — это эффективный ресурс, который пока слабо используется государством. При этом инвестиции в детство сравнительно невелики, а отдача от них может быть весьма значительна». Слова эти были написаны сотрудником РГДБ несколько лет назад, но актуальность их только возросла.
Как известно, сеть детских библиотек — это сугубо российское ноу-хау, 1878 года. Времени стильных кринолинов, не менее стильных керосиновых ламп и семейного чтения вокруг этих самых ламп.Ноу-хау оценили за рубежом, а у нас как раз готовы его уничтожить, чтобы сэкономить на детях. На культуре. Ведь Министерству культуры нужны максимально забитые читальные залы при минимуме персонала, а не специализированные роскошные Пушкинская комната, Музыкальная гостиная, Комната сказок и Комната любимых занятий и прочие излишества, где ребёнок чувствует себя комфортно потому, что его никто не торопит и не толкает. Где его жаждут выслушать. Где он желанный гость, а не статистическая единица.
Проблем у детских библиотек много. Техническое перевооружение, внедрение новых информационных технологий, всех этих продуктов и сервисов иногда заходит в тупик только потому, что дети — другие существа, отличные от взрослых. Что, скажем, информационный поиск они ведут иначе, ориентируясь на иные, чем взрослые пользователи, моменты. Детские каталогизаторы это прекрасно знают, и их старые, ныне технически устарелые, программы эти особенности детской психологии полностью учитывали. А вот новые, внедряемые под эгидой взрослых библиотек, в пространстве изданий для детей и специально приспособленного под детей поиска буксуют.
Экономить на детях преступно.
Оксана Леонидовна Кабачек, заведующая отделом педагогики и психологии детского чтения Российской государственной детской библиотеки, кандидат психологических наук, Москва